ЭКОНОМИМ РАДОСТЬ

Суровое слово - лимит. И не потому сурово, что иностранное. Хотя от чужеземных определений веет куда бОльшим холодом, официальной отчуждённостью, безразличием к твоей судьбе, к самому тебе целиком. Лимит, и все дела! Разговор закончен. Русский-то перевод не намного оптимистичнее: край, предел, конец, грань. Но всё-таки теплее, хоть есть слабая надежда, что за очерченным пределом вдруг откроются ласкающие глаз светлые дали. Русский не может жить без мечты, без веры, что горизонт, к которому идём, недостижим, и дорога к нему конца не имеет. Эта твёрдая уверенность всю жизнь и греет наши души. Греет и учит с каждым годом всё экономнее расходовать золотые запасы светлой радости, не растрясать по пустякам закрома беспечного смеха, острее чувствовать и понимать мудрость народного присловья: «тратить смех без причины - признак дурачины».  
В детстве, в юности, когда волшебные кладовые душевной радости переполнены, когда от её бурного клокотания поднимаются крышки сундуков, срывая крепкие запоры, трудно удержать порывы ликования. Единственно, что извиняет беспричинные траты, - эти светлые моменты взрывного возбуждения остаются в памяти на всю жизнь, освещая её тёмные закоулки, встречающиеся на пути. 
Не забыть, как всё моё существо распирал опьяняющий восторг, когда я, восьмиклассник, впервые взмыл в небо на крошечном самолётике По-2 (его и до сих пор зовут ласково - кукурузник). Два крыла, две открытые всем ветрам кабины, один мотор и бездонное голубое небо. Первый подъём тогда у нас назывался облётом перед прыжком с парашютом. Я знал, что лётчик-инструктор зорко следит через зеркала за моим поведением, за моими эмоциями, но не мог удержать восхищения полётом и невиданными картинами как будто знакомой местности, плавно проплывающей под крылом. Улыбку мою от уха до уха, кажется, невозможно было отклеить до самого приземления. Похожие, но ещё более глубокие чувства овладели мной в тот момент, когда я бросился с крыла кукурузника в бездну, и парашют салютнул мне выстрелом, раскрывшись над моей отчаянной головой. 
Бывает, что несколько секунд сердечного всплеска запоминаются навечно. Первый день гуляю по Москве. В году 1959-м парню с Урала бродить по столице - и редкость, и удача. В кармане у меня путёвка в альплагерь «Домбай», на шее болтается дешёвенький фотоаппарат «Смена». Хорошо налегке мерить шагами улицы и площади - тебе никто не нужен, а уж до тебя вообще никому нет никакого дела. С шести утра до вечера облазил весь центр, осмотрел Кремль изнутри, Манеж, Третьяковку, поднялся на Ленинские горы, прокатился на колесе обозрения в парке Горького, чтобы с высоты птичьего полёта зафиксировать в памяти ориентиры, да так крепко, что потом в различные посещения Москвы никогда ни у кого не спрашивал, как добраться туда-то и туда-то. 
Ночевать отправился в Мытищи. Студент Валька Бадич - с ним у нас в общежитии койки рядом - дал мне адрес своей старшей сестры. С каким искренним радушием приняли меня в этой молодой семье. Накормили, напоили (чаем), и сестра Светлана повела меня в сарайку рядом с их двухэтажным деревянным бараком. Сарайка оказалась комнаткой очень уютной. Светлана провела короткую экскурсию по спаленке, пожелала доброй ночи и удалилась. 
Так вот, когда я юркнул в белоснежные, пахнущие свежестью простыни, то просто расплылся в блаженной улыбке от удовольствия. С этой улыбкой, кажется, и провалился в глубокий сон, бездвижный до самого утра. 
...В пожилые годы далеко не всему удивишься, не каждому улыбнёшься, не над всем расхохочешься. Экономишь радость.

Автор: Иван КОСТРОВ, ветеран.