КУКУШКА

Наконец-то появилась возможность осуществить свое желание — съездить на рыбалку.

Куда? Вопрос не стоял! Конечно же, на лесное озеро. Встал пораньше, и вот уже город позади. На ветровое стекло набегали и уносились назад перелески. Машина весело катилась по дороге. Путь не близкий! Но там, в конце пути, ждало меня необыкновенной красоты озеро. Если повезет, то увижу деда. Будем молча сидеть, вдыхая полной грудью настоянный на хвое воздух, смотреть на поплавки и молчать каждый о своем. Вот дорога выскочила на околицу села, центральной улицей разделила его на две части и помчалась дальше. Тихие палисадники, дома с резными ставнями и копошащиеся в пыли куры остались позади.

Я свернул на дорогу, идущую через поле, проехать его, потом немного лесом, покосами. И вот оно, озеро, среди елей и сосен.

Хотелось скорее выйти из машины и расположиться на его зеленом гостеприимном берегу, но пришлось остановиться и ждать. По проселочной дороге к кладбищу, которое находилось на небольшом холме, двигалась скорбная процессия. Не было музыки, как это принято в городе, но в поднебесье пели птицы, шуршали колосья поспевающей ржи, склонившись до самой земли.

Наконец дорога освободилась, и через несколько минут я оказался на озере. Давно не бывал в этих местах! Мало что здесь изменилось! Но деда, моего старого знакомого, уже не было. Каждый раз, когда приезжаю сюда, вижу — сидит на стволе поваленного дерева, курит свою самокрутку, распространяя вокруг стойкий запах махорки, и задумчиво смотрит на поплавки. Меня всегда поражала ловкость, с какой он, не уронив ни крупинки, свертывает самокрутку у себя на коленке одной рукой. Другой не было — пустой рукав белесого, потерявшего первоначальный цвет пиджака, был заткнут в карман. Старик обычно крайне не разговорчив. Когда я спрашивал о чем-нибудь, отвечал односложно и не сразу.

В тот вечер не клевало. Мы сидели и любовались чудесным закатом. Солнце медленно опускалось за лес, окрашивая горизонт в золотой с розовым отливом цвет. Небо отражалось в воде, и озеро было похоже на огромную чашу, заполненную раскаленным металлом, уже остывшим по краям, но все еще огненным в середине. Прибрежные сосны казались декорациями к этой сказке. Ощущение нереальности дополняла кукушка, с постоянством маятника исполнявшая свое «ку-ку».

— Эк как кричит, — проворчал старик.

— Годы кому-то отсчитывает, — отозвался я.

Мы опять замолчали. Но в старике произошла неуловимая перемена. Глаза, только что смотревшие на закат и светящиеся каким-то внутренним светом, потухли, по лицу пробежала тень. Не отводя взгляда от какой-то видимой только ему точки на горизонте, он заговорил.

— Друг у меня был, Пашкой звали, однолеток мой. Вместе в школу ходили, вместе в колхозе работали, в город ездили учиться на трактористов. Зиму проучились, а по весне выехали пахать. Той весной счастливей нас никого, наверно, не было. Пашешь, оглянешься назад, а за тобой черными, жирными пластами поле устлано, грачи следом скачут, жаворонки в небе поют, и на душе такая гордость, такую силу чувствуешь, петь хочется. Хлеба в тот год поднялись стеной. И уговорились мы с Пашкой, что после уборочной женимся. Он-то красивым парнем был. Высок, в плечах широк, под буйным чубом глаза голубые, посмотришь, как в омут. Мастер, что петь, что плясать, что на гармошке играть. Девки к нему так и липли, а он любил одну, не очень-то видную. На других и внимания не обращал.

Но, жизнь распорядилась по-своему. Та ночь была тихая и теплая. Уже все песни были перепеты, и танцевать уже не могли, ноги от усталости не гнулись, а расходиться не хотелось. Когда стали разбредаться по домам, уже коров выгоняли. Лег спать и слышу сквозь сон, как бабы воют, будто по покойнику. Спросонья ничего понять не могу — посередине избы стоит мать с соседкой и в голос орут. Спрашиваю, что случилось, а они ничего толком сказать не могут. Выскочил я из избы — и к правлению колхоза, а там уже вся деревня собралась. Радио у нас только в правлении было. Война!

Через неделю мы с Пашкой на фронт ехали. Везли нас несколько дней. Ночью выгрузились на маленькой станции. Построили, повели. Вокруг тишина и не верится, что не сегодня-завтра в бой. Там, куда мы шли, что-то грохотало, но грохот был какой-то приглушенный, будто камни в бочке перекатывались.

Утром приказали нам остановиться на опушке леса. Весь день рыли окопы, а грохот все приближался, накатывался гремящей волной. С вечера и всю ночь через наши позиции потянулись отходящие части, то группами, то в одиночку, а на рассвете — лавиной.

Что в то утро было, до сих пор помню, спине холодно делается. Казалось, нет такой силы, которая могла бы остановить этот грохочущий вал вражеских войск. Но мы остановили. Весь день отражали атаки, а вечером поступил приказ отходить.

Всю ночь пробирались лесом, к утру вышли к полю. Его перейти, а там — снова лес. Вот на этом поле фашисты и налетели. Стали нас поливать из пулеметов, бомбами посыпать. А вокруг ни кустика, ни деревца, одно спасение — до леса добраться. Пашка впереди бежал. Бомба прямо перед ним взорвалась. Подскочил я к нему, взвалил на закорки, и откуда только силы взялись — понес. Только потом, когда понял, что проскочил, положил его под куст, а сам рядом повалился, руки-ноги отнялись. Лежим, а над нами лес листвой шумит, недалеко кукушка кукует. Слушал я ее, и не верилось, что сейчас, когда все живое прячется, эта птица может так беззаботно кричать свое извечное «ку-ку». Пашка тоже услышал, напрягся весь, на лбу испарина, лежит шевелит губами. Когда кукушка замолчала, посмотрел он на меня и говорит: «Ничего, еще поживем, кукушка-то долгую жизнь мне обещала». Так и умер с улыбкой...

Старик замолчал. Я смотрел на закат, и теперь он уже казался мне заревом пожарищ, будто сижу я не на берегу озера, а в лесу среди бойцов, и кукушка отсчитывает мне годы...

Может, от того, что сегодня не было деда, мне вдруг стало тоскливо. Вот и красота кругом, и клюет хорошо, а радость куда-то ушла. Еще немного помаявшись, решил ехать домой. Смотал удочки, собрал нехитрый рыбацкий скарб, и, ругая самого себя, что уезжаю от этой красоты, отправился в обратный путь. Вот и поле с кладбищем посередине. Думаю, куда торопиться, посижу, послушаю шорох колосьев, пение птиц.

Остановился. Заглушил мотор и открыл все двери настежь. Птицы пели, но колосья стояли, выпрямившись, и молчали. Не знаю почему, вдруг пошел на кладбище. Вот и свежая могила. На кресте в рамочке под стеклом фотография. На фотографии — дед, но не такой, каким я его знал, а бравый солдат с медалями на груди. Под снимком табличка. На ней даты. А ведь не такой уж он дед — всего на двадцать лет с небольшим старше меня. Мог бы еще жить и жить. Но война, сделавшая его калекой, до срока забрала и жизнь.

Немного постояв у могилы, вернулся к машине. Сидел и думал. Вспоминал все наши встречи, и вдруг понял, почему не шепчутся колосья. Утром они, склонив голову, провожали его в последний путь. Шептали слова благодарности за то, что он и такие как он, выстояли и победили в этой войне. За то, что их потомки засеяли это поле, и дали им, колосьям, жизнь.

Уже стало смеркаться, а я все сидел, и не хотел уезжать. Такое же ощущение было, когда покидал стены родного дома — чувствовал, что навсегда. И не знаю, то ли показалось, то ли на самом деле: в лесу прокуковала кукушка. А ведь в эту пору они не кукуют.


Автор:Валерий КРАСНОВ